БОРИС ГУСАЛОВ ПОКИДАЕТ «МАХ ДУГ»

 Вместо интервью

 От редакции: Нам с превеликим трудом все-таки удалось – после нескольких попыток – уговорить Б.М. Гусалова, пока что являющегося зам. главного редактора и зав. отделом прозы журнала «Мах дуг», дать интервью, ведь заглавие-то для него и было подобрано — по поводу тех событий, произошедших в редакциях художественных журналов республики.

От интервью он в последнюю минуту отказался, сказав:

— О других журналах, как о мертвых: ни дурного, ни хорошего. Что же касается журнала «Мах дуг», то вот вам некоторые материалы – информация, так сказать, к размышлению, если еще кому охота размышлять…

Ниже мы публикуем монолог-откровение, своего рода профессиональную исповедь, нелицеприятную правду Бориса Гусалова. После этой публикации Борис намерен покинуть журнал «МАХ ДУГ».

 … Если все еще возможно принять в качестве  некоего благородного поступка сакраментальное, мол, лучше – поздно, чем никогда, то вот оно, это позднее пробуждение…

По наивности,  непростительной мне в мои-то уже тогда серьезные годы, я сохранял в себе веру, советско-розово-комсомольскую, что и посреди болота всеобщего бардака чудом сберегается островок хотя бы относительной морально-нравственной чистоты, аристократизм чувств и мыслей, слов и дел. Наперекор всему, вопреки всем подлостям и гадостям мира.

И, в частности, таким островком некоей стерильности мне казалась реальная среда творческих работников, их высшей элиты – поэтов и писателей. Конкретно же: коллектив журнала «Мах дуг», во главе с известным и за пределами Осетии поэтом, с которым я вел знакомство аж с 1957 года – с первого курса института…

Был им принят на работу. Потекли годы. Время не забывало о своей обязанности приносить то благо, то  горести. Неожиданно уходит из жизни поэт и мужественный человек – Хостикоева Зина, зав. отделом поэзии. На ее место не без определенного труда был устроен беженец с Юга Дзуцев Хаджи-Мурат, выдающийся поэт и общественный деятель.

Миновало еще несколько считанных лет, не стало и его. Кого же взять на вновь освободившееся место? Брать кого-то на работу – исключительная прерогатива главного. Но я все-же предложил кандидатуру сверхталантливой и обстоятельно образованной Елизаветы Кочиевой – за ее плечами был Ленинградский университет и опыт работы в печатных органах. Знал, что сама она не рвалась к нам – к чему-то не лежало ее сердце. Однако я допек ее, умолил ее зайти к главному и предложить свои услуги зав. отделом поэзии, кому же, как не ей заниматься редактированием  поэтических произведений…

Преодолев внутреннее свое сопротивление, она согласилась…  предстать пред светлыми очами гл. реда. И…

Отказ принять ее и через восемнадцать лет вызывает во мне недоумение. И все же спросил главного о причине отказа. Ответ тоже был более чем странным:

— Она медленно работает…

— Что?! Мы же не газета какая, в которой…

Было бесполезно спорить: карт-бланш был у него, он единолично решал, как ему поступать, что для него наиболее целесообразно и приемлемо. Для него, лично, а не интересов дела.

Нормально  для чиновника, уже начинающего бронзоветь или, того хуже, обрастающего толстым слоем бархатистого мха…

А на скамейке-то запасных – раз, два и – обчелся! И под руки ему при счете «раз» попался Казбек Мамукаев, известный только в узком кругу любителей поэзии. И опыта работы в творческих организациях – ноль.

Но оказался добрым малым, улыбчивым, предельно исполнительным, настоящим трудягой – впряги в воловью арбу, и он вкатит ее в гору, но – чур! – не требуй у него никаких рацпредложений по качеству улучшения условий труда, поиска новой колеи..  Еще и покладистый,  послушный, прямо и преданно глядящий в рот хозяину, т.е. главному. И вдруг…

И вдруг – он ябеда на грани холуйства. Причем капал он отнюдь не со злого умысла, это у него выходило вполне естественно. Какой-то прирожденный Павлик Морозов.

И вот он-то, как нельзя кстати, пришелся ко двору главному, хотя и беспокоил его на дню раз двадцать по самым пустяшным вопросам.

Как-то раз я не удержался и пристыдил Казбека, что, мол, в его уже солидном возрасте негоже наушничать. Да и поэт же он как-никак!..

Напрасны были мои воспитательные потуги: кровь-то не так легко приглушить.

А жизнь шла по накатанной веками дороге. И как-то во Владикавказе появляется группа молодых бородатых мужчин – представителей Института Перевода Библии на языки малых народов. И одним из первых вышли они на меня – по наводке Сергея Кабалоева и Сафара Хаблиева. Предложили достойную оплату и регулярные, за их счет, полеты в Москву и Петербург на семинары и встречи со специалистами, и даже могли направить в Израиль, чтобы там изучить древнееврейский или арамейский язык.

Но все блага при одном непременном условии: на все годы занятий переводом священного текста необходимо расстаться с основным местом работы! Совместительство не предусмотрено. Я наотрез отказался покидать журнал. А вот Мамукаев согласился.

Жадность фраера губит, но он оказался и умнее, и изворотливее: они с главным вступили в своеобразный сговор: ему, Мамукаеву Казбеку, сохраняется рабочий стаж, начисляется зарплата, а получать ее, конечно же, будет сам главный, при этом возложив на себя и обязанности зав. отделом поэзии.

Ударили по рукам: свои же по духу, по сути, люди – как не сочтутся?! Да и третья зарплата вряд ли оттянет карман главному…

Только ведь и судьба-индейка, проклятая, не перестает бдеть, никак не сомкнет глаз, все ищет повода, как бы наперчить, насолить, подложить свинью порядочным людишкам…

Вот так была заложена основа будущей трагедии.

Политика, было сказано давненько, сжирает поэта. И если она такое совершила с кем-то из осетинских авторов, то в первую очередь с Шамилем Джикаевым.

 Он сдает в «Мах дуг» новую подборку своих стихов. Первым, кто их должен оценить с разных позиций – это заведующий отделом поэзии! А его-то нет! А он-то самоустранился – договорившись с главным! – от исполнения своих прямых обязанностей и вдали от редакции ударными темпами переводит Библию! Нет его, и отсутствует первый фильтр на пути непотребства любого рода, нехудожественности и т.д. и т.п.

Нет его: он в Израиле, досконально изучает древний язык Библии. Ну и молодец! Но было бы куда честнее, куда законнее, если бы он уволился, а там бы на его редакторское место был принят хоть кто-то, кого бы насторожило самоубийственное стихотворение Шамиля!.. Насторожило, и он бы опустил перед ним редакторский шлагбаум – не позволил увидеть свет, а автору вечный мрак до поры-до времени…

В литературном творчестве существует нечто, похожее на окончательный диагноз: «авторская слепота»…

Под этим вот что подразумевается. Творец бывает обуреваем всевозможными громокипящими страстями, увлекаем стихией слова, речи, текста; занимательностью, динамизмом событий и действий и порой перестает видеть то, что такое он вдруг позволил себе насочинить! И излечить его, убрать с его глаз гипотетическую эту катаракту – долг спокойно и вдумчиво вчитывающегося в его текст ре-дак-то-ра! И раз в нарушение трудовой дисциплины главред отпустил на все четыре библейские стороны свою будущую креатуру, то бишь зав. отделом поэзии (а его  зарплату-то он аккуратно получает!), сам и обязан был быть двойным цензором, предельно внимательным.

Но он не споткнулся, не досмотрел, не стал непреодолимой преградой на пути смертельно опасного пасквиля, созданного ослепленным горем и злобой поэтом. Не ведаю, не знаю истинную причину теперь уж такой «редакторской слепоты».

Слишком дорого все обошлось. И главному тоже достался не пепел – посыпать им свою повинную голову… Но он мог и сам себя наказать за это ротозейство, за это явное нарушение трудового законодательства: уволиться! Если ты, конечно, человек чести…

И вот, что я скажу в этой кульминационной точке: я больше, чем уверен, что Е. Кочиева всячески воспрепятствовала бы появлению на страницах журнала чего-нибудь, даже отдаленно смахивающего на такое святотатство, кощунство, богохульство!.. Но она, было сказано, работает «не с той скоростью»… Одно к одному, одно к одному!

(Много лет спустя, главный высмеял меня за то, что я пропустил звукопись: ӕмӕ дзы сси – получилось: пись-пись. Такое «непотребное» звучание в русском языке сплошь и рядом: с раннего утра, с раннего детства… Я не стал ему напоминать о соответствующем грязном слове из того шамилевского стихотворения, которое он «благополучно» прозевал…)

Лиза бы обязательно исключила то произведение из цикла Шамиля и тем самым спасла ему жизнь. А в том, что то же самое бы сделал и Мамукаев, находись он, как и было ему положено, на своем посту, я не до конца уверен. И вот почему. Когда я указал ему на строфу Джикаева, в которой тот, опять вольно богохульствуя, назвал Бога «хъахбай», то он, Казбек, мне ответил:

— Ему, Шамилю, позволительно!..

И такую индульгенцию своему преподавателю выдал переводчик Библии, к тому же позиционирующий себя истово верующим христианином…

Но тут я вынужденно возвращаюсь в те трагические дни, чтобы, наконец-то, впервые печатно рассказать кое о чем…

Со всей возможной ответственностью заявляю: единственный, кто хоть что-то предпринял в целях спасения Шамиля от неминуемой гибели, был я – Борис Гусалов из села Зилга! Не брат он мне был, и не сват, но я поступал так, как мне велела совесть.

И еще, мимоходом, была бы принята Елизавета Кочиева на работу, журнал «Мах дуг» бы давно  имел и облик другой, и содержание другое: осовремененное! И, самое главное, ни в каком виде, ни под каким бы соусом-подливой тогда Мамукаев не влез в кресло главного редактора главного журнала республики – к  огорчению тех, кому все еще небезразлична судьба осетинской национальной литературы, и к восторгу его жены, детей, родных и знакомых. Но, думаю, недолго его музыке играть… Ибо у него напрочь отсутствуют качества, которые бы позволяли ему с полным правом чувствовать себя на своем месте – не по Сеньке и шапка, не по Ереме колпак… И потому он сел не в свои сани… по настоянию благодарного ему главного!

Обстановка накалилась до крайности. И не только мусульмане возмущены, но и просто люди, далекие от религии. А сам Шамиль продолжает молоть чепуху в духе того, что, якобы, это всего-навсего рядовая басня, и она касается исключительно волков с их выводком, и вовсе не люди подразумеваются … И находились же те, кто поддакивал этой белиберде.

А Союзу Писателей все побоку! А Министерству культуры, в чьем ведении находится журнал, все до лампочки! А Университет, где Ш.Ф. Джикаев декан, вообще затих, стал тише затхлой воды, ниже скошенной травы – ни один звук оттуда не улавливается…

Я иду прямиком к Муфтию Осетии Али-Хаджи (Евтееву). Мы так, шапочно, знакомы. Он – русский, но превосходно владеет осетинским языком. Я говорю ему, что готов пойти с ним куда угодно и к кому угодно, чтобы просить физически не трогать Джикаева, не делать из него святого мученика, страдальца за некую призрачную правду.  Пожалуйста, если это хоть как-то возможно, давайте уговаривать и Шариатский Суд…

Али-Хаджи отвечал, что никому не ведомо место этого самого Шариатского Суда, ни то, кто вхож туда, однако, сказал он, ему достоверно известно, что там, что те, где и кому это положено, терпеливо ждут извинений со стороны незадачливого поэта, его покаяния. Он же не Салман Рушди, никто ведь не обеспечит его надежной охраной… Вот вы все и убедите его принести свои искренние извинения, попросить у мусульман глубокое прощение – Аллах милостив!

Уж не вспомнить, в честь кого состоялся тогда торжественный вечер в Юношеской библиотеке. Вышли оттуда группой писателей. Окольными путями речь снова зашла о несчастном творении Шамиля. Я сказал ему, что если он не принесет своих убедительно искренних извинений и не попросит всемилостивейших прощений, его ждет…

Не дал договорить:

— Знаю: мне звонят…

— А я точно говорю тебе: угроза реальная, и нечего храбриться, хорохориться.

— А как мне оправдываться, что и как говорить, когда я все еще считаю, что… что…

— Брось! И слушай то, что я тебе скажу. Слушай и слушайся! Согласен?

— Да…

— Тогда садимся за традиционный осетинский стол и…

— Я все беру на себя!

Обосновались в кафе «Уют», стоявший тогда на перекрестке улиц Куйбышева и Ленина.

Писатели – человек трое, которые сидели с нами, потом благоразумно стали «забывать» об этом. В один момент мне все-таки пришлось сбегать в «Стейтон» за новой парой бутылок «горячительного». И, возвращаясь, встретил художника Жоржа Гасинова, заволок его с собой. Вот он-то и говорит, что всегда готов подтвердить то, как Шамиль торжественно обещал опубликовать в ближайшем же номере «Северной Осетии» свои извинения.  Опубликовал, да… Прежнюю свою галиматью!

У меня опустились руки…

Он, ставший вождем толпы, черни,  никак не мог поверить, что все-таки кто-то посягнет на его жизнь…

Все-таки забыл Ш.Ф. великую заповедь Пушкина равнодушно встречать и хулу, и хвалу, и он стал принимать за чистую монету чьи-то дешевые слова о том, что он чуть ли не толщу времен пронизывает своим ясным умом; что всему происходящему вокруг единственно верную оценку дает только он один; а одна из его невменяемых поклонниц, весьма экзальтированная дама, договорилась до того, что назвала его… Святым Георгием!

И Шамиль, как это ни печально, всю эту ахинею принимал всерьез, не отвергал панегирики о том, что-де он и есть «честь, совесть, мужество» осетин; поверил в непогрешимость своих спорных суждений о том, почему происходит то, что творится в развалившейся стране…

У тех, кто не содрогнется от трагедии Шамиля, нет человеческого сердца.

У тех же, кто не дает пылинке сесть на его ореол, нет головы.

 А главный редактор все оставался на своем насиженном месте. Он, как ни в чем не бывало, восседал в ответственном этом кресле и тогда, когда по самые уши извалялся в адьюльтерской грязи прямо на месте своей вдохновенной, высокодуховной службы (это я — дурак, я вытащил его из этого дерьма, по его плаксивым просьбам, уломав-уговорив несчастную его пассию уволиться, за что мне порядком досталось от Васо Малиева, какое, мол, было твое собачье дело вмешиваться в это? Но тогда я готов был и жизни своей не пожалеть за старинного моего товарища!..)

А сохрани он сам в себе хоть малую толику стыда, минимум достоинства мужчины – темной бы ночью скрылся в темный лес, чтобы хотя бы год не попадаться на глаза нежно любящей его жены – многим помнится недавнее фото (в газете «Пульс Осетии»), где она повисла ему на шею. Стыдоба-то какая: и это осетин-мужчина?! Но не я так удивлялся, женщины посторонние донимали меня этим вопросом…

А он, главный, не сегодня стал плевать со своей колокольни на то, что о нем скажут люди: протрубил городу и миру, чтобы ни Обком партии коммунистов, ни Верховный Совет республики – никакой вообще официальный орган и в мыслях не держал, хоть каким-то образом наградить его и сделать каким-либо лауреатом – не примет, отвергнет ка-те-го-ри-чес-ки!

Однако принял: медаль «Во славу Осетии».

Однако принял: звание «народного».

И стал символом громогласного болтуна…

Но впереди еще один завиток спирали его падения – ниже… ниже…

Редакцию постигла очередная потеря: ушла в мир иной технический редактор, высокопрофессиональный специалист.

Проходят дни, недели, месяцы. Нет речи о том, чтобы принять на работу в качестве нового техреда кого-нибудь. И журнал стал выходить без указания на то, кто же им является. Оказалось, что техническая редакция вполне по талантам  и способностям Кодзати И.А. – старшей дочери главного. Ведь справлялась же она с работой верстальщицы, когда еще только разглядела, какое это чудо из чудес – компьютер…

Конечно, мы все люди и как же и тогда он мог «не порадеть родному человеку»: отец нанял ей за счет журнала наставницу. Та приходила, верстала номер, на пальцах показывая все начальственной дочурке. Так месяцев три-четыре-пять что ли – не считал. Обучили все-таки зайчишку зажигать спички. Но то, как она в течение уже более десятка лет верстает журнал, вызывает кислые ухмылки у настоящих мастеров своего дела…

И снова горе: умирает водитель редакционной «Волги». Годы проходят, все лучшие годы, а нового водителя нет и нет. И тут!

И тут – глянь! – а за рулем в роли ученицы устроилась … вся та же мадемуазель, а рядышком, как и полагается, инструктор. Довольно скоро дочурка овладела и ремеслом водителя, и «Волге» некуда было уже деться: она стала их – полностью! — главноредакторским семейным авто.  А инструктор появлялся в редакции месяц раз, расписывался, будто бы за получение з/п, и удалялся по-английски… Не по моим сельским мозгам, кто на самом деле завладевал тем окладом шофера – хорошо бы она, чадо ненаглядное: на бензин бы ей хватало…

А я все занимался экспедицией журнала, развозя тиражи по адресам подписчиков. И все время, упрашивая друзей и знакомых с личными автосредствами подсобить мне…

А многолетние эти завалы невостребованных номеров журнала? Если не тексты, если не трудов наших жаль, то хотя бы отличную офсетную бумагу стоило экономить. Но главному хоть бы хны…

Как гадко, как тошно мне все это чирикать! И я бы не стал мараться, терпел бы и далее, если бы… Из источников, заслуживающих нашего безграничного доверия, нам стало досконально известно, что этот, спаянный круговой порукой коллектив, накатал на меня «телегу» и покатил ее к воротам Комитета, к самому Фидарову Ю.А., слезно прося его избавить их от бельма на их чистом, как око козы, глазу! Т.е. попросту убрать, выгнать меня с работы.

Но Фидаров Ю.А.,  сказали, даже побрезговал взять в руки их… Воспользуюсь-ка Словарем синонимов: их извет, навет, наговор, оговор, поклеп, злословие, обнос, наушничество, пасквиль и  диффамации и инсинуации.

Старый главный рекомендует себя трудоголиком. И это истинная правда: надо же обладать таким упорством, настойчивостью такой, чтобы из года в год переводить для журнала Эзопа выдержки из газет, анекдоты, историю о том, как у пьяного мужика хряк отхватил гениталии, писать и писать стихи по мотивам  десятков никому не ведомых «импортных» поэтов – будто он же из тех, кто хочет свою образованность показать…

Между прочим, он, главный, зря не послушал совета, данного ему эдак 30 лет назад Васо Малиевым, о том, чтобы он вообще перестал писать стихи…

Трудоголик, который за 30 лет нахождения на посту  главного, все еще не успел одолеть Екатерину Великую: та тоже издавала «Всякую всячину» — «Арвиштон» по «Мах дугу»

А еще он, вот уже кряду несколько лет, поставляет статьи времен Очакова  и покоренья Крыма, то есть из эпохи советской вульгарно-социологической зубодробительной критики, осуществляемой разного пошиба Зоилами. Согласен, и это было необходимо делать, заниматься перепечатками, но хватит же: раствор-то уже насыщенный, мельник-то уже привык спать, сладко дремать под ворчание жерновов! Меру ведь надо знать и соблюдать следует.

А почему не говорил ему самому? Да не слушался он почти никогда никаких советов – раз за разом я уговаривал хоть раз в жизни собрать в редакции членов Общественного Совета. Не было ни одного случая!

Он, своим паскудным поведением подкаблучника, мелкими и крупными пакостями, испоганил целых 60 лет наших более-менее добрых товарищеских отношений. Шестьдесят лет!

Вот от чего особенно слякотно на душе. С таким же успехом он затаптывал «самого близкого друга и родственника» Камала, предварив свою статью о нем эпиграфом: «Платон мне друг, но истина дороже». И какова же она, эта истина, которая дороже друга?

А Камал сказал, что он, бывший, не другом ему был, а всего лишь со-бу-тыль-ни-ком.

Не буду упоминать его огромную статью о Шамиле.

Нет во мне к нему ни чувства неприязни, ни обжигающего чувства ненависти – лишь брезгливость, словно бы я за звонкое золото принял медяшку.

Но пусть живет и дымит все в том же родном и любимом доме – «Мах дуг». Может, что полезное и прокоптит в нем под конец, самим же им опозоренной жизни.

И да ну его за этот труд мой – дребедень. А писать вынужден был еще и потому, что держу в памяти слова моей великой тети – Дзгоевой-Коцоевой Заиры:

— Лӕххор чи у, уый йӕ къоппа йемӕ хӕссӕд.

У меня отроду не водился подобный ковшик.

Однако еще не все: то одно всплывает, подступит к горлу, то другое…

Оглядываясь на события прошедшего года и первых месяцев наступившего, какие только гадости-пакости не вытворял в отношении меня бывший мой товарищ: устроил собрание-судилище надо мной, где его чадо совершенно распоясалась, замегерилась, стала орать, исходя слюной, ни во что не ставя и призывы отца придержать язык; был издан идиотский приказ (но не занесен в особый журнал) о моем снятии с должности зам. гл. редактора и о назначении на эту – пока предварительную карьерную высоту – все того же Верного Руслана-Стукача, мальчика за 60 лет, но старательно исполняющего добровольно взятые на себя обязанности мальчика на побегушках, когда же по моему заявлению в Инспекцию по труду в редакцию явилась их сотрудница проверить обоснованность и законность сего бюрократического творения, то… Ну, подпольщики! Ну, партизаны! Никакого, сказали инспектору, такого приказа сроду не было, а если и был, то мы его запихали себе в рот и, то самое, сожрали!

Но у меня-то сохранилось аж пять его ксерокопий и один оригинал! И мог подать в суд на главного за его барскую беспредельщину, однако воздержался. И тут, чем дальше в лес, тем больше партизан: по наущению своего соглядатая (сам-то скоро два года, как вообще не появлялся на работе по причине полной беспомощности), главный снимает из двух номеров журнала мои заверстанные статьи-воспоминания – этюды. На 120 печатных страницах. Ты, мол, в нескольких местах вкратце критикуешь того-то, т.е. тех же лиц, которых он, главный, давным-давно раздолбал в пух и прах! И, вообще, нечего уж их трогать… а от того, говорит, что он не ходит на работу, журнал не страдает – выходит аккуратно по графику… И в том, что он под корень зарубил мои готовые уже к выходу тексты, ничего особенного: случалось ведь, что и самого Твардовского «рубили топором»!

Ага: все стало на свои места – главный полностью уподобился тем, которые в оные годы  портили кровь и жизнь лучшим писателям Страны Советов, да, нередко, и ему самому! Но тут бы и ленивый взялся за возмущенное до крайности перо: я выдал на-гора литературный фельетон «Караван священных коров» (газета «Свободный взгляд» №19 от 3. 06.17.) Этого номера в Интернете нет, кажется…

Главному стало совсем страшно: а если, говорил он с дрожью в голосе, этот фельетон попадется на глаза Битарову, и он уволит меня, не дав досидеть до той поры, пока ногами..

Жалкое зрелище! Позорное зрелище! Грустное: надо же бывшему коммунисту, бывшему неустрашимому бойцу со всеми несправедливостями и жизни, и властей предержащих уронить себя до… до!..

Но эти все обиды касаются лично меня. И далее держал бы их внутри себя, если бы не та «телега», вконец доконавшая мое терпение. Самое же вредоносное, вредительское – зловредное в его более чем многолетней деятельности состоит в том, что он, главный, не позволял мне «обижать» даже самых отъявленных графоманов, прося закрывать глаза на их «муру» и – печатать! Журнал следует кормить даже этой суррогатной, ядовитой стряпней – осетинский непритязательный читатель все «схавает», зато «Мах дуг» будет еще существовать, дыша на ладан… на его, главного, век протянет!

А основное то, что полная деятельной энергии дочь тоже остается при деле… втором: ну и что с того, что она вольна приходить и уходить в любую удобную для нее минуту.

Время-то такое, не грести же против течения… И ничего никого не касалось – до появления на горизонте Комитета по печати. Но и он оказался, в итоге, никаким не новым веником – не крутые меры были приняты в интересах дела, а паллиативные, очень даже благополучные для «ветеранов халтуры».

Бедный народ. Бедная нация. У которой вот мы и есть ее лучшие представители. Прокисшие сливки… И тут как раз будет к месту вспомнить фидиш моей бабушки Кизмиды представителям одной бедовой фамилии:

— Сымахӕн‘уе взӕр фаджысмӕ аппарынмӕ дӕр нӕ бӕззы, уӕ хорз та адӕмау адӕммӕ равдисынмӕ!

Лишь за одни те преференции, которые слеполюбящий отец предоставил своей хваткой дочери, его давно следовало выпроводить взашей из «МД», если бы судьба осетинской национальной литературы кого-то серьезно волновала и беспокоила.

А благодарная дочь, передали мне, так восхваляет своего обожаемого отца: коллектив предложил ее кандидатуру на ношение шапки Мономаха, то бишь, главного редактора журнала «Мах дуг», но скромный папа возразил, мол, как-то неудобно. А то ведь ни за горами, ни за долами более подходящей, более разносторонне подготовленной кандидатуры не сыскать даже с фонарем Диогена!

Ну, да, ну, конечно: сказанное слово – серебро, несказанное – золото. Я, доведенный до крайней степени возмущения всей этой неприглядной историей-возней, решил удовлетвориться серебром. Тем паче, что и оставшихся несказанными еще слов тоже с избытком…

Напоследок, несколько нарочито простецки наивных вопросиков к испереживавшейся по поводу жестоких расправ с достойнейшими стариками, ветеранами умственного труда – и снова исключительно касательно журнала «Мах дуг», публике:

То, что лет пять-шесть Мамукаев и Кодзати находились в криминальном взаимопонимании, как это называется?

Как вообще квалифицируется поведение обоих в таком вот производственном ракурсе: один из них всего лишь числится на работе, но ему начисляется з/плата; а другой получает ее, но при этом исполняя и обязанности первого, но, не имея на это законного права?

И почему с переводчика Библии как с гуся вода при столь тяжкой его вине: он намеренно оставил пост свой, из корыстных соображений передоверив дежурство на нем другому лицу (уже не имеют значения персоналии)? И, в итоге, случилось то, что случилось: по недогляду, по недосмотру, по необъяснимому (вразумительно!) равнодушию к непростительной ереси, ценой всему стала человеческая жизнь, да еще какая жизнь!

Свидетель Всевышний: мне лично ничего уже не надобно, только ведь и равнодушным ко всему тому, что до сих пор вытворяется отнюдь не святой троицей в журнале, не могу оставаться. И предлагаю ей, троице этой:

Да уходите же тихой сапой и гуськом со своими свидетельствами потопа и планами-мыслями дважды сваренной капусты и дайте возможность прийти и заняться делом спасения журнала команде настоящих обновленцев.

А уход гуськом смотрится так: впереди сам прежний главный с потупленным взором, за ним, след в след, его креатура, его соломка, его друг — мошенник во дворянстве, новый, так сказать, главный, а за ними она – их, с роду бы мужчин, командующий капрал!

P.S. ӕппӕты разӕй К.А.М. йӕхӕдӕг йӕхи нынницы ӕмӕ нынничи кодта… Иу лӕгӕй уал мӕ цӕсты.

Борис Гусалов

 Март, 2018

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *